Неделю назад я отредактировал пространный текст о барсуках, выпях, енотовидных собаках и прочих славных представителях местной фауны, и теперь мне кажется, что знаний о населении прилежащих лесов у меня значительно больше, чем прилично иметь человеку. Об обитателях городов я также узнал немало, ибо по воле alma mater вынужден их переписывать. Ежедневно сквозь дождь, туман и сумрак я совершаю путешествие в отдаленный район города, где, будучи отлученным от академической науки, познаю человечество.

   Тяжелее всего даются мне пожилые леди и граждане, достигшие легкомысленного возраста - и те и другие чрезвычайно многословны. Один товарищ в процессе нашего разговора пытался танцевать стриптиз, используя вместо шеста собственную входную дверь и игнорируя мое нескрываемое недоумение. Чрезмерная неразговорчивость, впрочем, немногим лучше многословности. Однажды человек упитанной наружности медленно и плавно открыл передо мной дверь, выслушал меня со взглядом запылившейся, вышедшей из употребления табуретки, и снова затворился, не проявив никаких признаков не только мысли, но и жизни.

   Иные недовольные выражают свою неприязнь к переписи значительно более четко, но невежливо. Я, впрочем, будучи усталым, озябшим и оттого равнодушным ко всем страстям человеческим, научился воспринимать невежливость невозмутимо и переводить четырехэтажные тирады нетрезвых граждан с экспрессивного на русский. Встречаются и более интересные случаи человеческой неадекватности. Так, некая дама билась за закрытой дверью, производя невообразимый шум, и истерическим образом выражала желание заполучить домофон. Я вежливо осведомился, каким образом могу ей в этом помочь. Дама ненадолго затихла, потом выкрикнула: "Передайте своим!" С тех пор я ощущаю себя состоящим в могущественном ордене властителей домофонов.

   Кроме всего прочего, благодаря переписи я встретил Ремуса Люпина собственной персоной. Вышеупомянутый Ремус выскочил из-за двери в виде волка титанических размеров и попытался мною пообедать несмотря на отсутствие на небе луны. Хозяин квартиры, будучи в два раза меньше монстра, схватил его за шею и повис, а я принялся увещевать. Минут через пять совместными усилиями нам удалось затолкать брызжущего пеной Люпина за дверь и обнаружить себя несколько потрепанными, но живыми. Хозяин предложил мне чаю. Я попросил валерьянки. Он извинился. Я порадовался отсутствию у него соплохвостов. Вероятно, остался непонят.

   На днях со мной случилась небольшая война в лучших иезуитских традициях. Борьба велась за власть с одной стороны и за справедливость и человеческое достоинство с другой. Я пережил боевые действия с неожиданным для себя самого терпением, но теперь, после их завершения, чувствую себя попавшим под лошадь Остапом. Пребываю в прострации и отслеживаю дожди.

   Мир приобрел интересную ясность. Июньские грозы казались смутными и размытыми в ту пору, когда я с завидной регулярностью под них попадал, ломал зонты и раздраженно мок. Теперь, когда я наблюдаю дожди из окна, они кажутся неожиданно четкими. Реальность становится значительно более реальной, если наблюдать ее из партера.

   Недавно на дружественном ресурсе я уже упоминал, что воспринимаю жизнь как сон и текст как реальность. Мое сознание функционирует в литературном пространстве значительно более живо, чем в пространстве внешнего мира. Память фиксирует тексты, в то время как реальные события проходят смутно и будто бы на периферии. Надо было раньше догадаться, что при необходимости рассмотреть мир достаточно убрать себя из контекста. Иногда мне нравится быть подставкой для шляп.

   Нет ничего удивительного в том, что в феврале погода за окном оставляет желать лучшего. Странно то, что и по эту сторону окна пальцы деревенеют над клавиатурой. Чашка кофе служит единственным источником тепла. Кот перебрался ночевать в плафоны настольных ламп.

   Не устаю поражаться разнообразию музыкальных пристрастий своих соседей - теперь некто сверху принялся обучать отроков игре на фортепиано. Ничем иным не могу объяснить беспрерывный многочасовой Ригодон, заглушающий даже звуки расположившейся неподалеку стройки. Кроме всего прочего кот пару дней назад торжественно возвестил весну, огласив окрестности грозным боевым кличем, и с тех пор не устает воздавать хвалу воображаемым возлюбленным пронзительными скорбными балладами.

   Мигрень, естественно, не могла не воспользоваться ситуацией. Сижу в своей келье в шубе и с повязкой на голове, как раненый русский барин. Завтра днем намереваюсь бросить все и отправиться путешествовать с товарищем и фотоаппаратом - если не по городам и местечкам провинции, то по уединенным уголкам столицы.

   Это показалось бы невозможным, если бы не было фактом - университет, это вместилище всевозможных видов суеты, затих, как медведь в декабре. Даже неистребимое коридорное бормотание кажется размеренным пчелиным гулом в полых ветвях бетонного древа знаний. Нельзя сказать, что китайские товарищи стали тише беседовать, но они сделались будто бы малочисленнее. Радует и то, что они не пытаются более исполнять в коридорах национальные песни под гитару. При всей моей любви к бардам к китайской их версии я оказался морально не готов.

    Безмятежность, возникнув единожды в определенном источнике, мистическим образом распространяется и на прочие сферы существования тех, кто попал под ее влияние. Что бы ни царило за стенами университета, царит оно незримо для меня - большую часть времени я читаю, безмятежно врезаясь в фонари, а также сплю, сновидствуя о пыльных лестницах и Ватиканской библиотеке - так или иначе пребываю в иных плоскостях, в коих довольно безмятежности. Время завязло, как телега весной. Английские туманы скрывают местную грязь. Тотальное отсутствие происшествий.

    В недрах alma mater обнаружился преподаватель, претендующий на роль местного профессора Бинса. Даже товарищи вроде меня, привыкшие ответственно внимать, раз уж случилось зайти на лекцию, перемещаются на галерку, вооружившись томиком Достоевского, ибо любая попытка услышать вышеупомянутого преподавателя завершается двухчасовой комой сознания. Те из студентов, кому не довелось разжиться мобильными телефонами с выходом в интернет, становятся счастливыми обладателями застывших взглядов нетрезвых зомби.
    Еще один оживший персонаж в длинной череде оживших персонажей, марширующих сквозь мою биографию.

   Жизненные передряги, взявшие обыкновение носиться по моей судьбе стадами бешеных мустангов, недавно странным образом испарились. По случаю наступившего затишья решил разобрать фотографии, сделанные некогда в Праге. И несмотря на то, что мои туристские снимки не передают того, что следовало бы передать, я все же осмелюсь поделиться ими с общественностью.

   По вине императора Рудольфа Второго Прага упорно видится мне столицей алхимии. Мнение это укрепил во мне Густав Майринк, который, надо сказать, в свое время приготовил мой мозг по некоему национальному чешскому рецепту - мир доселе не растерял своей искаженности. Образы кривых переулков, где глухой ночью или в раннюю предрассветную пору спящие летаргическим сном здания возвращаются к жизни, дабы кряхтеть сварливо и бранить человечество, вряд ли когда-либо изгладятся из моего сознания.

   Действительность оказалась почти столь же сумрачной, как и ее отображение в текстах Майринка. По ночам глубинный пражский мистицизм поднимается на поверхность вместе с туманом, а днем ужас нагоняют неисчислимые толпы туристов, заставляющие сожалеть об отсутствии шпаги или шевалье Тэра с его добрыми гуманными устремлениями. Откровенно говоря, ходить днем по главным проспектам города значительно страшнее, чем плутать ночью по темным кривым закоулкам. На фотографии, расположенной выше, можно наблюдать, какой необычный эффект порой дают дрожащие руки, помноженные на скверную фотоаппаратуру.

( Фотографии. )

   Очередная сессия отбыла в небытие, оставив после себя масштабную, но довольно невразумительную мешанину бессистемных знаний. Однако выработанная за время экзаменов привычка к неустанному расширению горизонтов осталась при мне. Поэтому я решил прорубить если не окно в Европу, то дверь куда придется и занялся в рамках осуществления данного проекта художественным оформлением своих апартаментов. Изображаю белым на черной стене полуоткрытую калитку, за которой притаилась таинственная темнота. Надо полагать, в скором времени в дополнение к прочим странностям интерьера в моем доме появится очаг, пригодный для протыкания носом.

    Исходя из того факта, что несмотря на мои посредственные художественные способности дверь сия яростно получается, желая, очевидно, не позволить мне чем-нибудь ее заклеить, я могу сделать вывод, что вести она будет в правильном направлении.

    В который раз убедился в справедливости оптимистичнейшего утверждения Вольтера. Даже самые неприятные происшествия в итоге приводят если не к очевидно положительным последствиям, то к трансформации внутреннего пространства, что автоматически ведет к преображению судьбы. Таковы выводы захватывающих событий недавнего прошлого.

    Соседи, которые ранее слушали русскую эстраду и роняли мебель, теперь занялись пением, и скажу откровенно, сосредоточиться под подобное музыкальное сопровождение невозможно категорически. Люди на одной ноте исполняют песни Розенбаума, отчего у меня то возобновляются мигрени, то случаются приступы немотивированного веселья. Посему я не пытаюсь даже симулировать какую-либо общественно полезную деятельность. За окном глухо воет ветер, за стеной стонут душераздирающе соседи, и в этой мрачной, готической атмосфере я которую ночь подряд пью кофе с корицей и веду продолжительные беседы на околофилософские и околобытовые темы. Мерзнущий кот обвился вокруг лампы и почивает, дни отсутствуют. После сессии у меня образовался небольшой запас времени для релаксации, и раз никто не пожелал поехать со мною по Европам, то займусь, пожалуй, душеполезным чтением. Только что по электронной почте ко мне прибыли четыре книги о средневековье, кроме того, в скором времени я ожидаю книгу Эко "Таинственное пламя царицы Лоаны". Полагаю, что сумею провести несколько дней в относительном покое.

    На прошлой неделе в Минске, как многим известно, состоялся международный фестиваль студенческих театров "Куфар". Несмотря на мое трепетное отношение к служителям Мельпомены мне не хватило бы сил присутствовать на всех мероприятиях этого фестиваля, если бы редакция не озадачила меня соответствующим заданием. Поначалу задание сие не внушало мне радости - во-первых необходимость способна что угодно лишить прелести, во-вторых моя замкнутая натура решительно восставала против перспективы непрерывно находиться в обществе неделю подряд. Однако, как и следовало ожидать, к завершению фестиваля я в достаточной степени привык к его атмосфере, чтобы не желать никакой иной, и в достаточной степени устал, чтобы зыбкая, призрачная реальность устраивала меня в любом виде. Следующий "Куфар", полагаю, примет меня если не журналистом, то волонтером.

   Теперь, когда моя статья благополучно ушла в печать, мне хотелось бы выразить свое впечатление о фестивале в привычной мне форме свободного повествования, не думая о формате издания и прочей сдерживающей чуши.

( Read more... )

   По следам нетипично откровенной для меня беседы с Идэ меня посетило желание вербализировать мое видение собственного сознания. Сперва я пытался назвать эту увлекательную материю внутренним миром, однако данное сочетание слов неизменно вызывает у меня довольно неприятные картины из учебника анатомии, поэтому я предпочту менее распространенное название.

   Мое сознание представляется мне пустынной местностью, в которой круглый год необъяснимо происходит поздняя, но довольно ясная осень. Чаще всего пространство сие заполнено бледным светом, присущим спокойным осенним дням, когда погоду не портит ни ненастье, ни излишняя солнечность, и небо кажется покрытым тонким мягким покрывалом жемчужно-серого цвета. Внутри моей головы при отсутствии раздражающих факторов царит спокойствие и тишина. Это состояние является для меня нормой, изменение его в ту или иную сторону доставляет мне дискомфорт. Я естественным образом не переношу истерик, но и слишком бурная радость представляется мне явлением странным и не вполне здоровым. Я стремлюсь к равновесию, которое олицетворяет для меня гармонию.

   Пространство моего сознания, впрочем, неоднородно, ландшафт портят бессистемно расположенные расщелины, ущелья, открывающие путь в малоизученные и крайне непривлекательные глубины. Нижнее пространство, судя по всему, представляет собой бесконечно переплетающийся лабиринт. Во снах я постоянно блуждаю по винтовым лестницам, лестницам обыкновенным, туннелям, вечно сворачивающим и пересекающимся с другими туннелями. Темнота данного лабиринта вопреки здравому смыслу представляется мне враждебной. Она хоть и принадлежит мне, но досадно неуправляема.

   Несмотря на присущий мне мистицизм я не склонен верить историям о призраках и заколдованных артефактах. Любое происшествие моей жизни, которое я мог бы назвать мистичным, чаще всего оказывается связано с субстанцией, заключенной в моем собственном подсознании. Данная субстанция время от времени прорывается на поверхность и оказывает влияние на мое восприятие реальности.

   Припоминается Свифт с его знаменитым древом. Полагаю, мне также сложно было бы представить себе что-либо более неприятное, чем полное погружение в собственное подсознание. Не только жутко, но и малопоэтично.

   В одном из многочисленных магазинчиков квартала Йозефов, куда я заглянул в надежде приобрести сборник пражских легенд, седой улыбчивый еврей сказал на прощание внезапно и некстати - дабы познать Прагу как она есть, надобно в ней заблудиться. Изречение сие обрадовало меня немало, ибо к тому времени я успел уже однажды заплутать в городе, однако отношение свое к этому эпизоду так и не сформулировал. С одной стороны для меня очевидна была некоторая его нелепость, с другой стороны я чувствовал, что ничего более многозначительного со мной в этом городе не проиходило и вряд ли произойдет. Теперь же я имел все основания полагать, что обстоятельства складываются в мою пользу даже тогда, когда внешне создается впечатление совершенно противоположное.

( История моих блужданий. )

    Проснулся нынче утром от ощущения постороннего присутствия в доме. Подобное со мной временами случается, ибо по странному стечению обстоятельств я достаточно остро чувствую свое обиталище и никогда не перепутаю чувство естественного для меня уединения с ощущением наполненности дома посторонними людьми. Вышел в гостиную, размышляя о грабителях-головорезах и своей возможной гибели от их наточенных топоров, и замер в состоянии легкого шока. За окном болтались человеческие ноги в суровых кирзовых сапогах. Кот взирал на них с досадой. Ноги были несъедобны и портили вид.

   Высотник, покрывающий стену здания некими мистическими узорами, оказался человеком общительным и не лишенным здорового чувства юмора. Спустившись в сферу видимости, он мгновенно заметил благодарную публику, с любопытством следящую за его перемещениями. Он помахал нам рукой и, поболтавшись в воздухе еще некоторое время, просунул голову в лихо нахлобученной кепке в форточку:
- Какая встреча! – сказал он торжественно. – Позвольте представиться, Виталий.
Я также представился и извинился за легкий беспорядок в гостиной. Встреча представлялась мне очаровательно безумной. Я выразил надежду, что висеть за окном достаточно удобно. Высотник пожаловался на ревматизм и недоброжелательных голубей.

   Некоторое время я пил чай с вареньем у распахнутого окна и наблюдал раскачивающегося передо мной высотника, повествующего о своей теще, которая, по его словам, превесело трудится на колхозном рынке. Замечу к слову, что колхозный – это не характеристика, а истинное название данного торгового пункта. Кот, с детства считающий любую покачивающуюся вещь объектом охоты, в данном случае решил не рисковать жизнью и, утратив интерес к беседе, вяло ловил по-августовски неосторожных мух.

   В конце концов маляр-высотник покинул нас, дабы уделить время соседу снизу. Принимая во внимание состояние психики последнего я не завидую в первую очередь маляру, пребывающему в достаточно неустойчивом, я бы даже сказал, зыбком положении. Остается только сожалеть, что спиритистки, проживающей этажом выше, не оказалось дома. Высотник очень мало походил на привидение, однако я пребываю в твердой уверенности, что одного его нахождения за окном оказалось бы достаточно для зарождения новой легенды.

   Стоило снова взяться за карандаш, чтобы убедиться, что за минувший год рисовать я так и не научился. Что неудивительно, учитывая полное отсутствие практики. Картинка вышла закономерно кривой. Мне остается только надеяться, что хотя бы идея различима.
( Смотреть. )

   Как всегда, когда я могу не беспокоиться о принудительном подъеме в шесть утра, шесть утра для меня становится временем, когда я отхожу ко сну. За несколько недель свободы мой режим наконец стабилизировался - днем я сплю, а по ночам бодрствую, предаваясь самому возмутительному безделью. Безделье после года непрерывной пахоты вызывает необоснованные муки совести, будто я не законно отдыхаю, а ленюсь, откладывая на неразличимое будущее нечто смертельно важное, возможно, спасение мира или написание курсовой.

    Друзья заводят себе личную жизнь и неизбежно отдаляются. Я, как человек, не способный на личную жизнь, завожу себе книги. За последние месяцы я оставил в букинисте больше, чем мог себе позволить, и обнаружил дополнительную проблему - моя библиотека слишком мала для того, чтобы вместить в себя нормальное количество книг. Думал, не снести ли стену, но опасаюсь, что из-за этого рухнет дом, и если я не погибну под обломками, то проведу остаток жизни в сырой темнице по обвинению в терроризме.

    Еду в Прагу через пару недель. Размышляю, куда завернуть по дороге - в Вену или в Дрезден. Разрываюсь между Моцартом и Alte Meister. Еду один. Предвкушаю восхитительное путешествие.

   Не удержусь и констатирую вслед за многими - жара. Горячая вода прекратила свое существование три недели назад, примерно в тот же период времени оказался исчерпан пригодный к употреблению воздух. Вслед за ним стремится к завершению жизнь, сделавшаяся в последние дни зыбкой и неубедительной. За душ, ветер и способность ясно мыслить я отдал бы многое, однако вынужден плавиться под немилосердными лучами солнца, дышать горячим паром и мыться в поражающей воображение лоханке, подражая средневековым господам, чья гигиена не раз уже обсуждалась на просторах сети. Сознание подавляющего большинства студентов сварено вкрутую, отчего сеансы коллективного учения напоминают психологический тренинг по борьбе с воспаленной совестью. В аквариуме мирно варятся черепахи, у аквариума, забыв об охоте на черепах, лохматым обломком кораблекрушения валяется свежевыжатый кот.

   Живу и действую лишь ночами, дарующими неубедительное подобие прохлады. Словно румынский вурдалак, возвращаюсь к жизни на закате, ночь напролет, повинуясь законам жанра, изучаю туманную вязь литер в тусклом лунном свечении, с рассветом же погружаюсь в состояние, пригодное для укладывания в гроб.

   Здесь, говоря по чести, должен был находиться отчет о Лидском фестивале, благополучно миновавшем более недели назад, однако в данную минуту я не чувствую в себе сил на подобный экскурс в историю. Могу сказать одно - и в Лиде стоял все тот же смертоносный зной. Добавлю для интересующихся, что здесь мой добрый товарищ честно и правдиво повествует о нашем пребывании в Лиде, без должного внимания к фестивалю, но с гастрономическими подробностями.

   Отсутствие мое на просторах сети спровоцировано преимущественно техническими неполадками. Свичи горят, как солома в июльский полдень, интернет скорее мертв, чем жив. Системные администраторы танцуют вокруг его хладного трупа шаманские танцы, однако воскресает он неубедительно и на считанные минуты. В последнее время он перестал воскресать вовсе, посему я счел необходимым посетить интернет-кафе и написать наконец то, что давно намеревался. Лидский фестиваль грядет, и мне, кажется, суждено побывать там несмотря ни на что. Следом за Лидским фестивалем грядут экзамены. Я же по обыкновению мечтаю о покое, тишине и уединении, что дарует монастырская келья и некоторые иные прибежища мира сего. За отсутствием вышеперечисленного я согласился бы на шпагу и отмену эдиктов.

   За время моего отсутствия на просторах сети со мною приключилась масса забавных эпизодов, рассказывать о которых мне по обыкновению недосуг. Тем не менее я воспользуюсь удачным предлогом, дабы оставить на время подготовку к экзаменам, и отчитаюсь о минувших выходных, проведенных в обществе господина Тэра, примчавшегося в наши края с присущей ему стремительностью. Должен заметить, что прежде я имел удовольствие принимать в своей обители исключительно людей, нрав и повадки которых успевал изучить в процессе общения в интернете, на что, как известно тем, кто пытался мне писать, порой необходимы годы. Фредерик же прибыл в наши края стрелою, как в сумерки вальдшнеп летит сквозь перелесок, и потому был окутан таинственностью от ботинок до шляпы. 

   Судьба продемонстрировала мне свое нерасположение с самого утра, когда по вине нерасторопной маршрутки, заставившей ждать себя минут двадцать, я едва не потерял своего гостя на вокзале, не успев еще его обрести. Пока я терял Фредерика, он благополучно нашел меня сам, на чем пятиминутная драма завершилась. 

   Субботним днем, ознаменовавшимся настороженной облачностью со стороны Минска, мы отправились изучать отсутствующие достопримечательности города и за несколько часов, не торопясь, осматривая улочки, дома и храмы, обошли центр. До того дня я полагал, что он несколько больше, поэтому склонен списать произошедшее на провал во времени. Попутно я пытался разогнать туман вокруг Фредерика, чему он способствовал, демонстрируя разнообразные говорящие вещицы, коими обладал в изобилии. Между делом я выяснил, что Никон - это своеобразное братство, тайная ложа, где камера служит знаком, дабы братья могли безошибочно узнавать друг друга в толпе. Незнакомец с Никоном, встретившийся нам в парке, обещал фотографию, но доселе не был найден на просторах сети. 

   Перекусив в "Лондоне" и приступив к распитию спиртных напитков там же, мы открыли и завершили вечер бутылкой бургундского, обошедшейся господину Тэру в неприличную сумму денег. Таким образом благодаря любезности иноземного гостя я отныне имею полное право звать себя мушкетером. Бургундское мы пили под видео-версию "Жанны", после чего естественным образом перешли к теософским беседам, в коих и застряли, отвлекаясь время от времени на тамплиеров и Толкина. Очевидно, я пребывал несколько во хмелю, вечер был тих и уютен, беседа увлекательна, дождь за окном отстукивал неспешный джаз на жестяных скатах, а шабли было подобно холодной родниковой воде, впитавшей свет солнца. 

   Воскресенье выдалось погожим, что естественно ввиду того, что шевалье Тэр изволил бороздить улицы города пешком. Сделав внушительный крюк от Купаловской через Немигу, мы подошли к площади Победы, спустились в парк и прошли к лодкам. Здесь мы покинули земную твердь и отправились дальше первобытным водным путем. Именно тогда, к слову, мы впервые обратили внимание на нездоровый интерес окрестных уток к нашему судну. Так выяснилось, что его высокопреосвященство завербовал в гвардейцы и этих скромных флегматичных птиц. Солнце стояло высоко, в небе плыли опасные облака, Свислочь катила мимо нас свои воды. Над густыми кронами каштанов виднелись редкие шпили сталинских зданий, угловатая телевышка возвышалась над рядами крыш, утки сонно колыхались в зеленоватой воде, исподтишка наблюдая за нашим передвижением. Пахло сыростью и молодой листвой. Беседа шла преимущественно о свирепых птицах, количество которых с каждой минутой увеличивалось, и о проплывавших мимо судах. Плавание наше завершилось на удивление быстро, и едва господин Тэр пришвартовался, как было принято решение продолжить путь, воспользовавшись сновавшим поблизости катером. 

   По завершении водной прогулки мы снова отправились нарезать круги по столице. В процессе нарезания кругов были посещены некоторые злачные заведения, где я помимо всего прочего выслушал занимательнейшее повествование о Великой Отечественной. Впрочем, вскоре мы снова свернули на скользкие теософские темы, неотступно преследовавшие нас в эти дни.   

   Воскресным вечером я проводил усталого пилигрима на поезд, покинувший вокзал под торжественную музыку, грянувшую над перроном, как пушечный залп, и отправился в свою обитель допивать французское вино и французские конфеты. На мой взгляд мне удалось осуществить свою миссию и познакомить Фредерика и Минск наилучшим образом. Мне показалось также, что они произвели друг на друга благоприятное впечатление. Фредерик сказал за себя сам, что до Минска, то и он проявил свое расположение единственным доступным ему способом - был вопреки обыкновению добродушен, приветлив и солнечен. На наши головы, к счастью, защищенные шляпами, упало всего несколько шальных капель. 

   Не могу не упомянуть также поведение кота, проявившего к господину Тэру необъяснимое доверие. Обыкновенно дикая тварь из дикого леса крайне враждебно относится к незнакомцам и прячется от них, забиваясь в первую подвернувшуюся щель и прикидываясь ветошью. В этот раз кот проявил такую недюжинную наглость и развязность, будто знал Фредерика лет тысячу. Он лез под ноги, на руки и на стол, жаждал внимания и хлеба насущного, требовал вина и оливок. Впрочем, кот всю неделю ведет себя несколько странно. Начинаю подозревать, что он нашел путь к хранящейся над столом валерьянке и втихаря нюхает ее по ночам. Таким образом неадекватен он просто потому, что постоянно пьян. Но это уже другая история. 

   Узнать мнение Фредерика о Минске и взглянуть на великолепные фотоизображения нашего славного города вы можете здесь.